Читать онлайн электронную книгу Том 5. Дживс и Вустер — Брачный сезон бесплатно и без регистрации! — LibreBook.me

Читать онлайн электронную книгу Том 5. Дживс и Вустер - Брачный сезон бесплатно и без регистрации! - LibreBook.me Породы

Глава 22

Здание Народного Дома в Кингс-Девериле расположено на Главной улице, сразу за утиной запрудой. Возведенное в 1881 году баронетом сэром Квинтином Деверилом, мало смыслившим в архитектуре, зато имевшим твердые вкусы, оно относится к тем Викторианским постройкам из глазурованного красного кирпича, которые произрастают в каждом историческом селении и в большой мере способствуют оттоку сельских жителей в города.

Начало концерта было назначено, как гласила доска объявлений, на восемь пятнадцать, и за несколько минут до старта я, поскольку мой собственный номер приходился на второе отделение, забрел внутрь и расположился среди стоячих зрителей позади скамеек, с тоской отметив про себя, что играть предстоит перед полным залом.

С первого взгляда на этот прейскурант я отлично понял, почему тогда, у меня на квартире, Тараторка так холодно отзывалась об имеющихся в ее распоряжении актерских силах. В ее словах звучала горечь человека, чьи планы порушены yi надежды развеяны, человека, лишенного свободы творчества и возможности самовыражения.

Мне стало ясно, что произошло. Она взялась за организацию концерта, захваченная светлыми идеалами, высокими порывами и прочими материями, но вскоре, бедняжка, расшибла лоб о препятствие, таящееся на дороге у каждого импрессарио, который вздумает заняться подобным делом.

Несчастие в том, что устроение деревенского концерта неизбежно затрагивает групповые интересы, с которыми нельзя не считаться. То есть имеются разные влиятельные персоны, выступавшие в предыдущие разы, чьи номера обязательно надо включить и на этот раз, а в противном случае они поведут себя холодно и не очень любезно. Тараторка натолкнулась на могущественный клан Кигли-Бассингтонов.

Для человека с моим богатым опытом такие пункты программы, как «Соло; исп. мисс Мюриэль Кигли-Бассингтон» и «Разговор двух сумасшедших; исп. полковник и миссис Р.П. Кигли-Бассингтон», свидетельствуют о многом. И то же самое: «Звукоподражание; исп. Уоткин Кигли-Бассингтон», «Карточные фокусы; исп.

Персиваль Кигли-Бассингтон» и «Ритмический танец; исп. мисс Поппи Кигли-Бассингтон». С мастера Джорджа Кигли-Бассингтона, внесенного в список в качестве чтеца-декламатора, я ответственность снимаю. Мне кажется, что его, как и меня, просто заставили согласиться на эту неловкую роль, а то бы он тоже предпочел договориться и получить наличными.

Я стоял позади зрительских скамеек, испытывая попеременно то чувство братской солидарности с мастером Джорджем, то даже желание подбежать и угостить его утешительной бутылочкой газировки, а в остальное время разглядывал окружающие меня лица, не обнаружатся ли на них признаки жалости, сострадания и так называемого милосердного снисхождения?

Но увы, ничего похожего. Как все деревенские зрители на стоячих местах, эти были суровы и неумолимы и решительно неспособны взглянуть на вещи широко, дабы понять, что если человек выходит на подмостки и принимается декламировать про то, как Кристофер Робин скачет прыг-скок на лошадке, или же, наоборот, читает перед сном молитву, то он, чтец, делает это не по собственному капризу, а просто потому, что является беспомощной жертвой не зависящих от него обстоятельств.

Слева от себя я с особым сокрушением сердца наблюдал одного исключительно опасного любителя зрелищ — у него были напомаженные волосы и подвижные, прямо-таки извивающиеся губы, всегда готовые издать неприличный булькающий звук, которым зрители в Америке выражают артисту свое неодобрение.

До сих пор о преподобном Сиднее Перебрайте мне было известно только то, что он играет в шахматы и разделяет нелюбовь новой невесты Китекэта к полицейским шуткам насчет Ионы и кита. В остальном же он был для меня закрытая книга. И вот теперь я впервые увидел его в деле.

Он оказался долговяз и сутуловат, словно чучело, набитое второпях и неумелой рукой, — сразу видно, что не из тех жизнерадостных деревенских священников, которые, открывая концерты самодеятельности, с гиканьем и присвистом выскакивают на эстраду, громогласно приветствуют свою паству, подкидывают пару-тройку анекдотов про коммивояжера и фермерскую дочку и, сияя улыбкой, убегают.

Викарий Кинге-Деверила был, похоже, в миноре, на что у него, бесспорно, имелись основания. Как тут будешь радоваться жизни, если у тебя дома всем заправляет сумасбродная Тараторка, и чуть ли не к каждой трапезе подваливает Гасси Финк-Ноттл, да вдобавок ко всему еще приезжает и поселяется в свободной спальне эта горилла, юный Тос. Такое даром не проходит.

Короче говоря, он был невесел. Говорил он на тему о церковном органе, в помощь которому и был, как выяснилось, устроен весь этот вечер художественной самодеятельности. Виды инструмента на будущее оратор оценивал пессимистически. Церковный орган, честно было сказано нам, в дьявольски плохом состоянии.

Уже много лет как он остался без штанов и стоит с протянутой рукой, а теперь уже близок день, когда он и вовсе должен будет положить зубы на полку. Было время, когда викарий еще надеялся, что дух добрососедской взаимопомощи вольет в его жилы свежую кровь, но дело, похоже, зашло уже слишком далеко, он готов поставить последнюю рубашку, что несчастный инструмент придется просто спустить в канализацию.

В заключение же викарий хмуро объявил, что первым номером программы будет скрипичное соло в исполнении мисс Юстасии Пулбрук. И при этом всем своим видом и тоном дал публике понять, что знает не хуже прочих, какая никуда не годная скрипачка эта Юстасия, но все-таки она еще ничего в сравнении с тем, что будет, когда за нас примутся Кигли-Бассингтоны.

О скрипачах я знаю только, что все они одним миром мазаны, что та, что этот — ни малейшей разницы, поэтому в скрипичных пьесах я не особенно разбираюсь и не могу вам определенно сказать, делала ли прекрасная Пулбрук честь тем своим сообщникам, которые подучили ее владению скрипкой.

Соло было местами громкое, а местами не очень и обладало свойством, общим для всех скрипичных соло, мною уже раньше замеченным: они тянутся на самом деле не так долго, как кажется. Когда же оно все-таки кончилось, тут-то мы и поняли, что имел в виду достопочтенный Сидней, намекая на Кигли-Бассингтонов.

На эстраду вышел прислужник и вынес стол. На этот стол он поставил фото в рамочке, и я сразу догадался, что нас теперь ждет. Покажите Бертраму Вустеру стол и фото в рамочке, и можете не рассказывать, про что будет следующий номер. Мюриэль Кигли-Бассингтон исполнит романс «Мой герой» из пьесы любителя шоколадных солдатиков.[92]Имеется в виду музыкальная кинодрама «Шоколадный солдатик», поставленная по одноименной пьесе Бернарда Шоу.

Однако парни в задних рядах вели себя на удивление сдержанно и достойно, я даже подумал, глядя на их учтивость, что, возможно, когда придет мой черед встать перед расстрельным взводом, ничего страшного не произойдет. По моей оценке, романс «Мой герой» стоит на втором месте после «Свадебной песни пахаря» как потенциальный возбудитель гнева в задних рядах, и когда вышла внушительная блондинка, взяла со стола рамочку с фото, натерла руки канифолью и набрала полную грудь воздуха, я ожидал крупных неприятностей.

Однако эти славные ребята, как видно, с женщинами не воюют. Они не только воздержались от грубых возгласов, производимых с высунутым языком, но двое или трое из их числа даже похлопали в ладоши — неосмотрительный поступок, поскольку, вместе с аплодисментами сидячей публики, а там готовы аплодировать всем и вся, повлек за собой бис: балладу «Пойдем со мной гулять в поля».

Воспламененная многообещающим началом, Мюриэль, я думаю, готова была продолжить в том же духе и спеть еще, скажем, «Любовный зов индианки», но какие-то флюиды все-таки подсказали ей, должно быть, что больше издеваться над собой мы не позволим, и она, застеснявшись, ушла.

Последовала непродолжительная пауза, и на сцену скок-поскок, как Кристофер Робин, кубарем вылетел небольшой мальчуган с зализанными волосами и в короткой итонской курточке — ребенка явно вытолкнули из-за кулис любящие родственники. Это был мастер Джордж Кигли-Бассингтон собственной персоной. Сердце мое преисполнилось к нему сочувствием. Уж я-то знал, каково ему сейчас.

Несложно было представить себе, что привело мастера Джорджа в эту рискованную позицию. Сначала мамаша роковым образом обмолвилась, что его преподобию было бы приятно, если Джордж продекламирует стишок, который у него так мило получается. Попытки отвертеться. Нажим родни.

Он отчаянно запирался. Призвали папашу, чтобы навел в этом вопросе порядок. Хочешь — не хочешь, а папу надо слушать. Только в последнюю минуту была сделана попытка спастись бегством, которую, как мы видели, пресекли своевременным тычком в спину. И вот он стоит перед публикой.

Я поджал губы и покачал головой. Знаю я этого «Бена Воина», сам в детстве неоднократно его декламировал. Эдакий антиквариат с неаппетитными подробностями, и в каждой строчке — игра слов, ни один нормально мыслящий мальчик не взялся бы его читать по своей воле; и к тому же, совсем не его амплуа.

Если бы я мог обратиться к полковнику и миссис Кигли-Бассингтон, я бы сказал им так: «Полковник! Миссис Кигли-Бассингтон! Послушайте дружеского совета: не подпускайте Джорджа к комическому жанру, пусть держится доброго старого кровопийцы «Айболита»».

Объявив «Бена Воина», мальчик умолк и повторно бросил на публику сердитый взгляд. Я понимал, о чем он думает. Может быть, кто-нибудь в передних рядах захочет выйти против него и оспорить эти слова? Его затянувшееся молчание было вызовом. Но близкие и родные явно не так поняли.

— «Бен Воин сражался…»

— Да ладно вам! — сказал юный Джордж, переводя сердитый взгляд за кулисы. — Сам знаю. «Бен-Воин-сра-жался-под-грохот-и-стук-но-ему-оторвало-обе-ноги-тогда-он-поднял-обе-руки-и-все-сошло-ему-с-рук», — выпалил он, затолкав всю строфу в одно сверхдлинное слово. И пустился чесать дальше.

Что ж, думал я, пока он декламировал, ей-богу, это внушает надежды. Возможно ли, что под грубой оболочкой окружающих меня людей таятся золотые сердца? А ведь и впрямь похоже на то, ибо хотя трудно было, вернее совершенно невозможно, вообразить что-либо хуже художественного чтения мастера Джорджа Кигли-Бассингтона, оно не вызвало со стороны стоячих слушателей никакого протеста.

Они не воюют с женщинами, не воюют с детьми. А вдруг, подумалось мне, они и с Бустерами не станут воевать? Держи хвост морковкой, Бертрам, говорил я себе, почти без дрожи наблюдая за тем, как малолетний Джордж забыл три последние строфы и поплелся за кулисы, на прощанье бросив нам через плечо последний сердитый взор.

И в том радушии, с каким я приветствовал выход следующего исполнителя, щуплого человечка с мордочкой взволнованной мартышки по имени Адриан Хиггинс, — как я вычитал из программки, и как выяснилось впоследствии, местного галантного и всеми любимого гробовщика, — в этом радушии было что-то близкое к полной беззаботности.

Адриан Хиггинс попросил у публики минуточку благосклонного внимания для своих пародий — он будет изображать «всем вам хорошо известных певцов и куплетистов». Певцы и куплетисты, правда, особого фурора не произвели, зато последовавшим звукоподражаниям «На крестьянском дворе» прием был оказан довольно сердечный, а уж когда он на закуску воспроизвел звук раскупориваемой бутылки и льющегося пива, это имело шумный успех и настроило публику на бодрый лад.

Еще когда мастер Джордж дочитывал стихотворение, у всех было такое чувство, что худшее позади, надо, сжав зубы, потерпеть еще немного, и атака Кигли-Бассингтонов окончательно захлебнется. Теперь же все вздохнули с облегчением, расслабились, повеселели — самая благоприятная обстановка для значившегося далее выхода Гасси и Китекэта. Они появились, задрапированные в зеленые бороды, и сорвали гром аплодисментов.

Но и только. Больше им не досталось ни хлопка. Скетч умер стоя. Я с самого начала понял, что это будет провал, и не ошибся. Действие пошло вяло, без огонька и перца. С первых же реплик в зале похолодало.

— Здорово, Пат, — произнес Китекэт невыразительно и тускло.

— Здорово, Майк, — так же хмуро отозвался Гасси. — Как поживает твой отец?

— Спасибо, не совсем.

— А где он сейчас?

— На виселице, — уныло ответил Китекэт и дальше тем же упавшим голосом поведал про брата Джима, который устроился инструктором по плаванию и подмочил свою репутацию.

Я совершенно не мог взять в толк, что так угнетает Гасси, — разве только плачевная судьба церковного органа? Другое дело — Китекэт. Его мрачность поддавалась объяснению. Со сцены ему было прекрасно видно Гертруду Винкворт, которая сидела в первом ряду скамеек, бледная и гордая, в платье из такого материала… маслин, если не ошибаюсь, называется, и зрелище это вполне могло быть ему как клинок в сердце.

И если вы готовы понять и простить уныние викария, в чью личную жизнь ворвались разные голливудские племянницы, их верные рыцари и румяные бойскауты, то по справедливости должны снисходительно отнестись к мрачному настроению несчастного жениха, видящего перед собой утраченную возлюбленную.

Тут все ясно, и двух мнений быть не может. Я лично, например, отнесся к нему весьма снисходительно. Если бы вы подошли и спросили: «Сочувствуешь ли ты всем сердцем Клоду Кэттермолу Перебрайту, Вустер?» Я бы ответил: «Ясное дело, сочувствую и сострадаю».

Представление действовало на психику убаюкивающе, как шум дождя за окном в три часа пополудни серым воскресным днем в ноябре. Даже стоячая публика, все как на подбор крепкие, закаленные ребята, знать не знающие и слыхом не слыхавшие ни о каких тонких чувствах, и те, судя по всему, прониклись жалостью.

Они стояли понурые, в траурном молчании и только переминались с ноги, на ногу. Казалось бы, ну что уж такого душераздирающего в том, что один встречает другого и спрашивает, кто та женщина, с которой он шел вчера под ручку, а тот отвечает, что это — не женщина, а его жена?

Я не сразу понял, что мне напоминает их скетч, потом сообразил. Когда-то, когда я был помолвлен с Флоренс Крей и она работала над повышением моего культурного уровня, одним из ее методов было еженедельное хождение со мной на воскресные постановки русских пьес.

Там всегда показывали что-нибудь эдакое про то, как старое родовое гнездо идет с торгов, а люди стоят вокруг и говорят о том, как это все грустно. И вот теперь, если меня спросят, что я думаю об игре Гасси и Китекэта, я бы ответил, что они слишком прониклись русским духом. Все в зале, от мала до велика, вздохнули с огромным облегчением, когда этот горестный срез жизни подошел к концу.

— Моя сестра в балете, — к финалу признался Китекэт.

Тут возникла пауза, Гасси как бы впал в транс и безмолвно стоял, глядя перед собой в пустоту, словно церковный орган и впрямь наконец рухнул и придавил его. Бедняга Китекэт убедился, что от Гасси ничего, кроме моральной поддержки, не дождешься, и весь дальнейший разговор пришлось ему вести в одиночку за двоих, а это, на мой взгляд, очень ослабляет театральный эффект.

«Ты говоришь, твоя сестра в балете? — переспрашивает себя Китекэт дрогнувшим голосом. И продолжает: — Да, лопни мой глаз, моя сестра в балете». — «Что же она там делает, в балете? — задает он следующий вопрос, глядя на Гертруду Винкворт и весь передергиваясь от страдания. И отвечает:

После этого, не найдя в себе душевных сил ударить Гасси зонтом, Китекэт взял его под локоток и повел к кулисе. Они брели медленно, понурясь, как участники похоронной процессии, забывшие захватить на плечи гроб и вынужденные возвратиться за ним. А им навстречу, под бодрящие вступительные аккорды «Охотничьей песни» самоуверенным хозяйским шагом вышел на подмостки Эсмонд Хаддок.

Вид у него был сногсшибательный. Не упущено ничего, чтобы произвести впечатление и сразить клиентуру наповал. В полном охотничьем облачении, включая алый сюртук и все причиндалы, он вносил в сумрак зала как бы луч радости и надежды. Смотришь, и готов поверить, что есть еще в мире счастье, что жизнь не исчерпывается унылыми персонажами в зеленых бородах, замысловато божащимися к месту и не к месту.

На мой опытный взгляд было сразу видно, что за время, прошедшее после торопливой трапезы, заменившей сегодня ужин, молодой сквайр успел принять дозу-другую горячительного, но, как я уже неоднократно замечал по аналогичному поводу, почему бы и нет? Изо всех ситуаций, когда человеку застенчивому, страдающему комплексом неполноценности со всеми вытекающими последствиями, требуется пропустить стаканчик спиртного, не накачаться слегка перед выходом на сцену в деревенском концерте, — да еще при том, что от этого выступления столько для него зависит, — было бы просто безумием с его стороны.

Так что самоуверенный выход я объясняю количеством пропущенных стаканчиков. Однако радушный прием публики сразу же наверно убедил его, что вполне можно было бы обойтись лимонадом. Если в глубине души Эсмонда Хаддока и гнездились сомнения в собственной популярности, их, безусловно, рассеял приветственный гром аплодисментов, потрясший зрительный зал.

Я лично приметил среди толпящихся в глубине зала поклонников искусства по меньшей мере двенадцать человек, которые свистели в два пальца.[94]Напомним читателю, что свист и топот — это народные знаки одобрения. А те, что не свистели, громко топали.

Слева от меня парень со щедро напомаженными волосами делал одновременно то и другое. Затем наступил ответственный момент. Если бы певец сейчас пустил петуха и запищал тоненько, как вырывающийся из лопнувшей трубы пар, или, скажем, сумел бы вспомнить из предусмотренного текста лишь отдельные слова и выражения, — исходное благоприятное впечатление оказалось бы испорчено.

Правда, определенную часть публики, из наиболее критически настроенных, несколько последних дней методично поили на дармовщину пивом, за что, по джентльменскому соглашению, от них ожидалось снисхождение, однако теперь все же слово было за Эсмондом. Песню должен был исполнить не кто-нибудь, а он.

И он ее исполнил, да еще как! Тогда вечером, во время репетиции над графином портвейна, мое внимание было поначалу направлено больше на слова песни, я старался усовершенствовать произведение тети Шарлотты и не прислушивался особенно к вокальным данным Эсмонда Хаддока.

Про собак:  Бассет-хаунд: фото, описание породы, содержание и характер

Ну, а позже, как известно, я уже пел сам, а это требует от человека большой сосредоточенности. Стоя на стуле и дирижируя графином, я, конечно, отдавал себе отчет, что на столе тоже что-то творится, но если бы вошедшая леди Дафна Винкворт поинтересовалась моим мнением о его певческом таланте, о тембре, темпераменте и прочем, я бы вынужден был признаться, что толком ничего этого не заметил.

И вот теперь выяснилось, что Эсмонд Хаддок обладает отличным баритоном, живым и полным чувства и, что особенно важно, зычным. А зычность голоса — это главное в деревенском концерте. Добьешься, чтобы лампы мерцали и штукатурка с потолка сыпалась, и это означает полный успех.

Эсмонд Хаддок усладил своим пением не только тех, кто заплатил за вход и находился в зале, но также и прохожих на Главной улице, и даже обитателей окрестных жилищ, оставшихся дома и прилегших с книжкой отдохнуть. Если, как говорил Китекэт, вопли леди Дафны и ее сестер по объявлении его помолвки с Гертрудой Винкворт достигли Бейсингстока, то уж охотничьей песнью Эсмонда Хаддока в Бейсингстоке наслушались в полное удовольствие.

А удовольствие было несомненное и продолжительное, потому что он трижды бисировал, потом долго кланялся, потом пел на бис в четвертый раз, снова кланялся, и исполнил еще припев «на посошок». Но даже и тогда доброжелатели отпустили его со сцены с большой неохотой.

Эта восторженная оценка талантов Эсмонда Хаддока сказалась и в приеме последующих номеров: во время гимна «Сойди на желтые пески», исполненного a capella церковным хором под управлением школьной учительницы, когда среди стоячих зрителей стали раздаваться тихий ропот и отдельные возгласы, но особенно — когда мисс Поппи Кигли-Бассингтон представила на суд зрителей ритмический танец.

В отличие от своей сестры Мюриэль, напоминавшей скорее пухлую румяную буфетчицу прежних времен, Поппи Кигли-Бассингтон была рослая, смуглая и гибкая — эдакая змея с боками; таким девушкам только намекни, они всегда готовы исполнить ритмический танец, тут уж помешать им можно разве топором.

Танцевала мисс Поппи под какую-то восточную музыку — по-видимому, первоначально ее номер был задуман как «Видение Саломеи», но впоследствии урезан и причесан в согласии с приличиями, как их понимают в «Женском Институте».[95]Организация, объединяющая жительниц сельской местности, с различными уклонами — садоводство, рукоделие, кулинария и пр. Танцовщица без устали гнулась и извивалась и только застывала по временам, когда завязывалась морским узлом и не знала, как развязаться, замрет и ждет, не подойдет ли из публики кто-нибудь, умеющий развязывать морские узлы.

И вот во время одной из таких остановок тип с напомаженными волосами отпустил некую реплику. После ухода со сцены Эсмонда он стоял слева от меня с мрачной миной, похожий на слона, у которого отняли булочку, — видно, сильно огорчался, что молодого сквайра больше нет с нами.

— Хотим Хаддока, — произнес он. — Хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим ХАДДОКА!

И все это таким ясным, отчетливым, звонким голосом, как уличный торговец, оповещающий публику о наличии в продаже апельсинов-корольков. И что интересно, выраженные им чувства, по-видимому, полностью отвечали настроениям тех, кто стоял с ним рядом. Через минуту-другую не менее двадцати тонких ценителей концертного искусства уже повторяли нараспев вместе с ним:

— Хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим ХАДДОКА!

Как видите, такие вещи заразительны. Не прошло и пяти секунд, и я вдруг различил в общем хоре еще чей-то голос:

— Хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим ХАДДОКА!

Оглядываюсь — оказывается, это я. Меж тем, и остальная стоячая публика, общей сложностью человек тридцать, подхватила этот же лозунг, так что мы выступили единогласно.

То есть, тип с напомаженными волосами, и еще пятьдесят типов, тоже с напомаженными волосами, и я произносили одновременно, в один голос, одно и то же:

— Хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим Хаддока, хотим ХАДДОКА!

Со скамеек на нас пытались шикать, но мы держались твердо, и хотя мисс Кигли-Бассингтон героически продолжала еще некоторое время гнуться и извиваться, исход этого состязания двух воль был предрешен. Она удалилась со сцены, награждаемая бурной овацией, ибо мы, добившись победы, были к ней великодушны, а вместо нее вышел Эсмонд, при сапогах и красном сюртуке.

Он распевал «Алло, алло, алло!» на одном конце зала, наша группа мыслителей грянула «Алло, алло, алло!» — с другого конца, и так бы это продолжалось, ко всеобщему счастью, до самого закрытия, если бы какой-то умник не опустил занавес, и начался антракт.

Думаете, я вышел покурить на улицу в приподнятом настроении? Поначалу-то да. Цель всей моей внешней политики состояла в том, чтобы обеспечить Эсмонду громкий успех. И я своего добился. Он всех затмил и положил на обе лопатки. Так что первую четверть сигареты я выкурил в упоении.

Но затем упоение меня покинуло, сигарета выпала из похолодевших пальцев, и я остановился, будто пригвожденный к месту, а моя беспризорная нижняя челюсть невзначай опустилась и легла на крахмальную манишку. Ибо я вдруг осознал, что среди текущих дел и неприятностей — после ночи без сна и дня в хлопотах, под бременем различных забот и всего такого прочего — стишки из книжки про Кристофера Робина целиком, до последнего слова, стерлись в моей памяти.

А мне было выступать третьим номером во втором отделении.

Глава 26

Реакция бутербродожевателей и кофезапивателей, гуртующихся в аристократической гостиной, на возникновение в дверях бравого сотрудника местной полиции бывает различна в зависимости от того, что Дживс называет психологией индивидуума. Так, Эсмонд приветливо проулюлюкал при виде гостя, тетки вздернули брови — в том смысле, что, мол, чем обязаны честью? — его преподобие воинственно подобрался, выражая всем своим грозным видом, что пусть только ревностный служака попробует отпустить хоть одну шуточку по поводу Ионы и кита, он тогда ему покажет!

Гертруда Винкворт как сидела безрадостная, так безрадостной и осталась, Силверсмит сохранил каменное выражение лица, какое сохраняют дворецкие во всех случаях жизни, а горничная Куини побледнела и тихо охнула, как женщина, которая вот-вот зарыдает о своем женихе-демоне.[100]Образ из поэмы С. Т. Колриджа «Кубла-Хан» (1797).

Чувство глубокого удовлетворения меня покинуло, в ногах ощутился некоторый холод. Когда ход событий приводит к такой запутанной ситуации, как в ту пору в «Деве-рил-Холле», вторжение полицейских сил не может особенно радовать.

Первую свою реплику Доббс адресовал Эсмонду Хаддоку.

— Я явился сюда по неприятному поводу, сэр, — промолвил он, и холодок в вустеровских ногах стал ощутимее. — Но прежде чем мы займемся этим, я должен кое-что сказать. Могу ли я, сэр, — теперь он повернулся к преподобному Сиднею Перебрайту, — обратиться к вам по духовному вопросу?

Я увидел, что благочестивый Сидней насторожился и, должно быть, сказал себе: «Ну, начинается».

— Это в связи с тем, что я увидел свет, сэр.

Кто-то поблизости ойкнул и закашлялся, словно болонка, откусившая от котлетки кусок не по своим слабеньким возможностям. Оглядываюсь — это Куини. Смотрит на Доббса, выпучив глаза и приоткрыв рот.

Может быть, эти звуки привлекли бы больше внимания, если бы одновременно не прозвучал кашель, вырвавшийся из гортани викария. Он тоже выпучил глаза. У него был вид церковного деятеля, увидевшего, как аутсайдер, на которого он поставил свою рясу, вдруг вырвался вперед и пронесся первым мимо судейской трибуны.

— Доббс! Что вы сказали? Вы увидели свет?!

На мой взгляд, страж порядка заслуживал особой похвалы за то, что отважился кивнуть головой, по которой совсем недавно получил смачный удар сподручным каучуковым орудием. Но факт таков, что он кивнул, хотя сразу поморщился и охнул. Но полицейские Британии сделаны из прочного вещества, так что Доббс только на мгновенье весь передернулся, словно отведал Дживсова эликсира, и тут же снова принял свой обычный вид, то есть стал опять вылитое гориллье чучело.

— Так точно. И я расскажу вам, сэр, как это произошло. Вечером двадцать третьего числа текущего… Вообще-то сегодня вечером это было… Я при исполнении возложенных на меня обязанностей преследовал забравшегося на дерево грабителя, и вдруг неожиданно меня поразил гром небесный.

Это, как и следовало ожидать, произвело сильное впечатление. Его преподобие сказал: «Гром небесный?» Двое из теток повторили: «Гром небесный?» А Эсмонд произнес: «Э-хой…»

— Да, сэр, — подтвердил Доббс. — Ударил прямо по темени, и такую шишку набил, закачаешься.

Его преподобие сказал: «Удивительно». Другие двое из теток покачали головами и прищелкнули языками. А Эсмонд протянул: «Ату-у-у…»

— Ну, а я не дурак, — продолжал честный Эрнест Доббс. — Могу понять намек. «Доббс, — говорю я себе, — нечего обманываться насчет того, что это было. Предостережение свыше, вот что. Если уж дошло до грома небесного, Доббс, — говорю я себе, — значит, пора серьезно пересмотреть, Доббс, свои духовные взгляды».

Ранее в этом повествовании я уже говорил, что никогда не видел, как пастырь приветствует заблудшую овцу по случаю ее возвращения в родное стадо, однако, понаблюдав за леди Дафной Винкворт в сходных условиях, я получил на этот счет кое-какое представление и мог теперь предугадать, к чему клонится дело.

По доброжелательной улыбке и блеску в глазах, не говоря о воздетой как бы для благословения руке, было видно, что неожиданная перековка местного вероотступника потрясла преподобного Сиднея Перебрайта до глубины души и вытеснила горькие мысли о судьбе церковного органа.

Еще бы мгновение, и он бы выступил со скупой, прочувствованной мужской речью. Все к этому шло. Но обстоятельства не позволили. Не успел он разинуть рот, как что-то прошуршало в воздухе, словно фазан взлетел сбоку из зарослей, и некий крупный предмет, покинув ряды, упал на Доббсову грудь.

Оказалось при ближайшем рассмотрении, что это Куини. Она, точно горчичник, прилипла к представителю Закона, лепеча: «О, Эрни!», увлажняя его мундир счастливыми слезами, и, как я с легкостью умозаключил, сообщая ему, что все прощено и забыто, и теперь последует безотлагательный возврат кольца, писем и фарфоровой статуэтки с надписью «Привет из Блэкпула».

Не ускользнуло от моего внимания также и то, что Доббс, со своей стороны, принялся осыпать ее запрокинутое лицо жаркими поцелуями, приговаривая: «О, Куини!» Я понял, что привилегированные акции деверилских страдальцев опять подскочили и на грифельной доске можно приплюсовать еще одну пару разлученных сердец, которые вновь обрели друг друга весенней цветущей порою.

Эти чувствительные сцены на разных людей действуют по-разному. Я, например, сообразив, что тем самым обязательства Китекэта по отношению к этой доброй девушке можно считать аннулированными, пришел в хорошее расположение духа. А вот Силверсмит, похоже, содрогнулся от ужаса при виде того, какие дела творятся в гостиной «Деверил-Холла».

Сомлевший констэбль немного опомнился и попросил извинения за неприкрытое проявление чувств, а преподобный Сидней сказал ему, что вполне, вполне его понимает.

— Зайдите ко мне завтра, Доббс, — благосклонно пригласил он. — Мы с вами хорошенько потолкуем.

— С удовольствием, сэр.

— Ну, а теперь, — промолвил его преподобие, — я, пожалуй, направлю стопы мои к дому. Ты идешь со мной, Кора?

Таратора ответила, что хотела бы немного задержаться. Тос, чуя реальную возможность разжиться еще кучкой-другой бутербродов, тоже отклонил приглашение в обратный путь. Так что викарий удалился в одиночестве с лучезарной улыбкой на устах. И только когда за ним закрылась дверь, я обратил внимание на то, что Доббс как стоял, так и не сдвинулся с места.

Он без дальнейших проволочек вернулся к повестке дня. Их ведь на это натаскивают: сказано — сделано.

— Сэр, — обратился Доббс к Эсмонду.

Эсмонд поспешил задать встречный вопрос, не соблазнится ли он бутербродом с сардинкой, но Доббс ответил: «Нет, спасибо, сэр», — а когда Эсмонд пояснил, что не настаивает непременно на сардинке и будет вполне рад, если тот возьмет с ветчиной, языком, огурцом или тушеным мясом, пояснил, что предпочитает вообще воздержаться от пищи по причине неприятного дела, по которому он сюда явился. Надо так понимать, что, отправляясь по делам службы, полицейские садятся на диету.

— Мне надо видеть мистера Вустера, сэр, — объявил Доббс.

Возможно, Эсмонд от радости, что вновь обрел свою возлюбленную, временно забыл былую неприязнь к Гасси, но при этих словах полицейского нелюбовь к тому, кто посягал на предмет его обожания, видимо, нахлынула с утроенной силой — во всяком случае, в глазах его появился нездоровый блеск, лицо помрачнело, и на гладком лбу даже образовалась пара суровых складок. Сладкогласный певец Кингс-Деверила уступил место строгому и неумолимому мировому судье.

— Вустера? — переспросил он и, я заметил, плотоядно облизнулся. — Официально?

— Да, сэр.

— А что он сделал?

— Проник в помещение с целью грабежа, сэр.

— Нет, честное слово?

— Да, сэр. Вечером текущего месяца двадцать третьего… то есть сегодня вечером, сэр, обвиняемым было осуществлено грабительское проникновение в мой полицейский участок и выкраден предмет, являющийся достоянием Короны — а именно, собака, в количестве одной, каковая находилась под стражей как нанесшая два укуса.

Складки на лбу у Эсмонда углубились. Было очевидно, что к этому происшествию он нашел уместным отнестись с полной серьезностью. А когда мировые судьи находят уместным отнестись к какому-то происшествию с полной серьезностью, тут уж начинаешь думать только о том, как бы унести ноги.

— Вы в самом деле застигли его в момент кражи этой собаки в количестве одной? — зловеще спросил Эсмонд, сильно напоминая судью Джеффриза, готового возглавить «кровавое судилище».[101]Имеется в виду Джордж, барон Джеффриз, председательствовавший в суде над участниками восстания герцога Монмутского против короля Иакова II (1685), когда им были приговорены к смертной казни 300 человек.

— Да, сэр. Вхожу я к себе в участок, а он как раз отвязывает ее и побуждает к бегству, ну, она и припустила во всю прыть, а я говорю: «Стой», — после чего, заметив меня, он тоже припустил во всю прыть, ну и я за ним. Я уж почти что догнал его на верхушке дерева и собирался арестовать, когда меня поразил гром небесный и я лишился чувств. А когда очнулся, обвиняемого на месте уже не было.

— А почему вы полагаете, что это был Вустер?

— Он был при зеленой бороде, сэр, и в клетчатом пиджаке. Сразу бросался в глаза.

— Понятно. Не переоделся после выступления.

— Да, сэр.

Эсмонд снова облизнул губы.

— Раз так, — сказал он, — надо прежде всего позвать Вустера. Видел его кто-нибудь?

— Да, сэр. Мистер Вустер уехал в Лондон на своем автомобиле.

Это сказал Дживс. Эсмонд посмотрел на него с недоумением.

— Кто вы такой?

— Дживс, сэр. Я личный слуга мистера Вустера.

— А-а, так вы и есть Дживс? — заинтересовался Эсмонд. — Мне надо будет как-нибудь с вами поговорить.

— Буду очень рад, сэр.

— Но не сейчас. Позже. Так, стало быть, Вустер укатил в Лондон, а?

— Да, сэр.

— Спасаясь от правосудия?

— Нет, сэр. Могу ли я сделать заявление, сэр?

— Валяйте, Дживс.

— Благодарю вас, сэр. Я просто хочу сказать, что полицейский ошибается, считая преступника, совершившего грабеж, мистером Вустером. Я все время находился при мистере Вустере после того, как он вышел из концертного зала. Я сопровождал его в его комнату и оставался там до самого его отъезда в Лондон. Я помогал ему отлепить бороду, сэр.

— То есть вы свидетельствуете его алиби?

— Полное алиби, сэр.

— Но как же так… — растерянно проговорил Эсмонд, точно побежденный злодей в мелодраме. Очевидно, его очень расстроило, что уплывает из рук возможность вкатить ненавистному Гасси суровый приговор.

— Гм, — сказал полицейский Доббс, не имея, я думаю, намерения внести свой вклад в обсуждение вопроса, а просто так, ведь полицейские никогда не упустят случая сказать «гм». Но затем его вдруг осенила некая мысль, и он еще раз сказал «гм», вложив теперь в одно слово уйму смысла.

— Ага! — оживился Эсмонд.

— Вот, вот, — сказали тети.

— О! — встрепенувшись, воскликнула Гертруда Винкворт.

— Ой! — так же встрепенувшись, воскликнула Тараторка.

Я и сам, признаюсь, был близок к тому, чтобы воскликнуть «ой». Меня поразило, как это Дживс не подумал и очертя голову засвидетельствовал алиби Гасси Финк-Ноттла? А Китекэта, что же, бросить на растерзание волчьей стае? Совсем не похоже на Дживса — упустить это из виду.

Гляжу на Тараторку — у нее на лице написана тревога за любимого брата, в третий раз подряд угодившего в переделку. Веду взгляд дальше по дуге и вижу Гертруду Винкворт. Гертруда явно борется с сильным волнением. Щеки побледнели, грудь бурно вздымается. Нежный, прозрачный платочек, зажатый в руке, бесшумно разрывается пополам.

Эсмонд властным судейским голосом приказывает:

— Привести сюда Медоуза.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Дживс и скрылся за дверью.

В его отсутствие тети набросились на Доббса с расспросами, требуя подробностей, а когда поняли, что выкраденная собака — это та самая, которая в день моего приезда ворвалась к ним в гостиную и гоняла тетю Шарлотту из угла в угол, единодушно потребовали для этого Медоуза самого беспощадного приговора из предусмотренных тарификацией, и сама тетя Шарлотта высказывалась кровожаднее всех.

Они вес еще уговаривали Эсмонда не проявлять мягкотелости, когда возвратился Дживс и привел с собой Китекэта. Эсмонд бросил на него враждебный взор.

— Медоуз?

— Да, сэр. Вы желали поговорить со мной?

— Я желал не только поговорить с вами, — язвительно ответил Эсмонд. — Я желал посадить вас на тридцать суток без права замены штрафом.

Про собак:  Беговой намордник для басенджи, а также ошейники и одежда

Я услышал, как Доббс всхрапнул, и всхрапнул, похоже, от удовольствия. У меня даже сложилось впечатление, что если бы не железная полицейская выучка, он бы сейчас издал восторженный вопль. Потому что, как Эсмонд Хаддок имел зуб на Гасси за попытку примазаться к Тараторке, так и полицейский Доббс имел зуб на Китекэта за попытку примазаться к горничной Куини. И оба они были сильные мужчины, сторонники жесткого обращения с соперниками. На лице Китекэта выразилось недоумение.

— Как вы сказали, сэр?

— Вы слышали. — Эсмонд посмотрел еще враждебнее прежнего. — Сейчас я задам вам несколько простых вопросов. Вы сегодня на концерте выступали в роли Пата в клоунаде?

— Да, сэр.

— В зеленой бороде?

— Да, сэр.

— И в клетчатом костюме?

— Да, сэр.

— В таком случае вы попались, сэр, — официальным тоном сказал Эсмонд, и четверо теток сказали: «Да уж, конечно, дело ясное», — а тетя Шарлотта пошла еще дальше и спросила с большим чувством, неужели тридцать суток — это предел, допускаемый правилами?

Тетя Шарлотта пустилась в рассуждение на тему о том, что современная жизнь в Англии движется в сторону плановой американизации и что она, Шарлотта, например, целиком и полностью — «за», так как нам многому следует поучиться у наших заокеанских кузенов, но тут вдруг начался краткий повтор эпизода со вспугнутым фазаном из сцены Доббса и Куини — это поднялась со стула Гертруда Винкворт, перепорхнула через гостиную и упала на грудь Китекэту.

Она, бесспорно, немало позаимствовала у Куини, так как имела возможность наблюдать ее в работе, во всяком случае общий рисунок роли у нее был такой же, как прежде у дочери Силверсмита. Единственная разница состояла в том, что там, где горничная говорила: «О, Эрни!» — ее дублерша твердила: «О, Клод!»

Эсмонд Хаддок вытаращил глаза.

— Эй, алло! — произнес он и добавил еще три «алло» по привычке.

Казалось бы, человек в положении Китекэта, под угрозой посадки на целый календарный месяц, будет чересчур взволнован для нежностей, я бы нисколько не удивился, если бы со словами: «Да, да, конечно, но только в другой раз, ладно?» — он разнял обнимающие его Гертрудины руки.

— О, Гертруда! — воскликнул Китекэт. — Сейчас, одну минуту, — отмахнулся он от Эсмонда, — О, Гертруда! — снова повторил он, адресуясь к той, которую держал в объятиях. И в точности так, как до него в аналогичном случае поступил полицейский Доббс, принялся осыпать ее запрокинутое лицо жаркими поцелуями.

— И-ик! — как одна тетя, сказали все четверо. И можно понять их недоумение и растерянность. Довольно необыденная ситуация — когда родная племянница ведет себя по отношению к гостящему лакею так, как их племянница Гертруда вела себя в данный текущий момент.

Эсмонд тоже оказался немного не в курсе.

— Это что такое? — задал он вопрос, которому гораздо уместнее было бы прозвучать из уст полицейского Доббса. Я даже заметил, что Доббс бросил на него ревнивый взгляд, должно быть, уязвленный нарушением авторского права.

Тараторка вышла вперед и продела руку Эсмонду под локоть. Видимо, сочла, что настало время для откровенного, мужского разговора.

— Это мой брат Китекэт, Эсмонд.

— Где?

— Вот.

— Вот это?

— Да. Он приехал под видом слуги из любви к Гертруде, очень трогательный сюжет, если хочешь знать мое мнение.

Эсмонд наморщил лоб. Выражение лица у него стало приблизительно такое же, как в день моего приезда, когда я ему объяснял, в чем суть моего анекдота.

— Давайте разберемся, — проговорил он. — Давайте все расставим по местам. Значит, вот этот субъект — не Медоуз?

— Нет.

— И не слуга?

— Нет.

— Но он — твой брат Китекэт?

— Да.

Лицо Эсмонда просветлело.

— Теперь я понял, — сказал он. — Все ясно. Привет, Китекэт. Как вы поживаете?

— Хорошо поживаю, — ответил Китекэт.

— Ну, и отлично, — радушно произнес Эсмонд. — Замечательно.

Тут он запнулся. Должно быть, из-за дружного лая своры теток, да еще он зацепился шпорой за ковер, ему почудилось, будто он на охоте, с губ опять едва не сорвался охотничий возглас, а рука вскинулась кверху, словно чтобы огреть плеткой лошадь по самому полезному месту.

Тети сначала лопотали не вполне внятно, но постепенно в их гомоне прорезался некоторый смысл. Они, оказывается, старались внушить Эсмонду, что неважно, если Китекэт — и Тараторкин брат, тем непростительнее его преступление, пусть же Эсмонд не отступается и вынесет ему суровый приговор.

Возможно, их аргументы произвели бы на Эсмонда большее впечатление, если бы он их выслушал. Но он не слушал. Его внимание было направлено на Китекэта и Гертруду, которые воспользовались свободной минутой, чтобы осыпать друг друга жаркими поцелуями.

— Вы с Гертрудой собираетесь пожениться? — спросил Эсмонд.

— Да, — сказал Китекэт.

— Да, — сказала Гертруда.

— Нет, — сказали тети.

— Погодите, — сказал им Эсмонд, подняв руку.

— Что для этого требуется? — обратился он опять к Китекэту.

Китекэт ответил, что, на его взгляд, самый верный путь — это немедленно рвануть в Лондон, чтобы утром пройти через все формальности. Лицензия у него уже есть, выправлена загодя, объяснил он, и он не предвидит никаких трудностей, которые не могла бы разрешить добрая старая контора регистрации браков.

— Будьте добры, помолчите, — добавил он, обращаясь к теткам, которые к этому времени перешли на леденящий душу вопль, какие издают в Ирландии феи — предвестницы беды.

Вот когда снова выступил вперед Доббс.

— Э-э… гм, — сказал он. Эсмонд нисколько не растерялся.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, Доббс. Вы, вполне естественно, жаждете арестовать виновного. Но подумайте сами, Доббс, как мало у вас данных в доказательство вашего обвинения. Вы говорите, что преследовали вскарабкавшегося на дерево человека при зеленой бороде и в клетчатом костюме.

Но видимость была плохая, и потом, согласно вашим же собственным показаниям, вас беспрестанно поражал небесный гром, что не могло не сказаться на остроте вашего восприятия, и вполне возможно, что вы ошиблись. Вот вы говорите: при зеленой бороде и в клетчатом пиджаке, а не мог он быть бритый и в костюме спокойного синего цвета?

Эсмонд замолчал, дожидаясь ответа, и видно было, что полицейский Доббс задумался.

Главным проклятием в жизни деревенского полисмена, не дающим спать по ночам и вызывающим сыпь на коже, является постоянный страх, как бы не ляпнуть что-нибудь и не накликать немилость мирового судьи. Полисмен хорошо знает, что бывает, если попадешь в немилость к мировому судье.

Тебя начинают подстерегать, выжидать, когда ты оступишься, и рано или поздно поймают на каком-нибудь промахе, и ты схлопочешь выговор при всем честном народе. Для молодого полисмена хуже нет, когда судья смотрит холодно и говорит что-нибудь эдакое, начинающееся словами:

— Ну, так как же, Доббс? — спросил Эсмонд.

Доббс вздохнул. Не существует, я думаю, духовной муки острее, чем мука полицейского, который изловил преступника, а потом у него на глазах вся работа идет насмарку. Но Доббс покорился неизбежности.

— Возможно, правда ваша, сэр, — проговорил он.

— Ну, конечно! — дружески воскликнул Эсмонд. — Я так и знал, что вы сами поймете, если вам толком объяснить. Мы ведь не хотим, чтобы за нами значился необоснованный арест, верно?

— Верно, сэр.

— Еще бы! Я лично судебных ошибок терпеть не могу. Китекэт, вы освобождаетесь из-под ареста с незапятнанной репутацией.

Китекэт сказал: «Ну, и прекрасно», — а Эсмонд сказал, что рад доставить ему удовольствие.

— Я думаю, вам с Гертрудой много времени на сборы не нужно?

— Нет. Мы бы отправились прямо сейчас.

— По-моему, это правильно.

— Если Гертруде понадобится переодеться, — предложила Тараторка, — она может воспользоваться вещами в моей квартире.

— Отлично, — заключил Эсмонд. — В таком случае кратчайший путь к гаражу — сюда.

Он махнул рукой в сторону распахнутой двери на террасу — стояла изумительная ночь, двери до сих пор не запирали, — на прощанье шлепнул Китекэта по спине и пожал руку Гертруде, и влюбленные затерялись в ночи.

Полицейский Доббс, видя, как они удаляются, испустил еще один вздох, и Эсмонд его тоже шлепнул по спине.

— Я понимаю ваши чувства, Доббси, — сказал он. — Но подумайте еще, и я уверен, вы будете рады, что весенней порою не возвели преград на пути двух любящих сердец к счастью. На вашем месте я бы сейчас отчалил на кухню перекинуться парой слов с Куини. Вам ведь с ней, наверно, о многом надо переговорить.

Лицо полицейского Доббса было не из тех, которые способны выражать чувства. Оно казалось вытесанным из очень твердой древесины рукою скульптора, обучавшегося искусствам на заочных курсах и не пошедшего дальше третьего урока. Но сейчас в ответ на слова Эсмонда оно просияло.

— Ваша правда, сэр, — ответил он и с видом полицейского, который находит, что жизнь, хоть местами и тускловата, однако же имеет и свои утешения, пожелав всем присутствующим всего наилучшего, удалился в означенном направлении.

— Ну, вот и все дела, — сказал Эсмонд.

— И все дела, — подтвердила Тараторка. — Милый, по-моему, твои тети хотят тебе что-то сказать.

Действительно, за прочими событиями я не успел упомянуть, что по ходу всей последней сцены тети довольно громко гомонили. Пожалуй, даже не будет преувеличением сказать, что они вопили как резаные. И производимый ими шум достиг верхних покоев, так как дверь гостиной внезапно отворилась, и всеобщим взорам явилась леди Дафна Винкворт, в розовом шлафроке и со страдальческим видом дамы, которая перед выходом глотала аспирин и смачивала виски одеколоном.

— Ну, знаете ли, — произнесла она убийственным тоном, за что ее, по честности, и винить-то нельзя: человек ушел к себе с головной болью и лег, а через полчаса вынужден спуститься обратно на крики и нарушения домашнего спокойствия. — Может быть, кто-нибудь окажется настолько любезен, чтобы объяснить мне, по какому поводу здесь кричат?

Четыре тети оказались любезны одновременно. Они залопотали хором, из-за чего их было бы трудно понять, когда бы не полное тождество их сообщений. Гертруда, объявили они, только что уехала вдвоем с братом мисс Перебрайт, и они намерены пожениться, а Эсмонд не только одобрил их намерение, но и самолично предложил молодоженам свой автомобиль!

— Это они! — воскликнули тети, когда, подтверждая их слова, в тишине ночи послышался вой набирающего скорость автомобиля вперемежку с бодрым наигрышем клаксона.

Леди Дафна заморгала, точно ее шлепнули мокрым полотенцем по физиономии, и, дыша гневом, обратилась к молодому сквайру. Вообще-то ей можно посочувствовать: разве приятно матери, когда ее единственная дочь выходит замуж за того, в ком она, мать, всегда видела лишь пятно на роде человеческом?

— Эсмонд! Это что, правда??!

Глава 6

Вблизи Эсмонд Хаддок — в полном соответствии с описанием, полученным от Китекэта, — действительно смахивал на греческого бога, так что понятна озабоченность влюбленного, чьей невесте угрожало очутиться под сенью роз в обществе подобного кавалера. Эдакий ладный, прямой — сейчас, правда, он развалился на стуле, но я говорю вообще, — широкоплечий малый лет под тридцать, с таким профилем, который, по-моему, но надо будет все-таки уточнить у Дживса, называется байроническим. Словом, помесь поэта с чемпионом по кик-боксингу

Вы бы не удивились, узнав, что этот Эсмонд Хаддок — автор венка сочных и темпераментных сонетов, за которые его высоко ценили в Блумсбери,[63] Блумсбери — район в центральной части Лондона;

с начала XX в. и до второй мировой войны там существовала так называемая «Блумсберийская группа» творческой интеллигенции, членами которой, среди прочих, были Бертран Рассел, Вирджиния Вульф, Эдвард М. Форстер. — в нем с первого взгляда видно было человека, который не хуже прочих способен рифмовать «кровь» с «любовью».

А вот что вызывало изумление, это что подобный супермен имел, по свидетельству Тараторки, привычку кротко слушаться своих теток. Если бы не Тараторкины показания, я бы сказал, что рядом со мной за столом сидит племянник, способный противостоять злейшей из теток, и она у него по струнке ходит.

Хотя, конечно, по внешнему виду не всегда можно правильно судить. Немало есть таких молодцов, на портретах в печати — эдакий властный, авторитетный мужчина с курящейся трубкой в зубах, а никнет, как копировальная бумажка в машинке, под взглядом престарелой родственницы.

Эсмонд Хаддок налил себе портвейна, и в столовой наступила минута молчания, как обычно бывает, когда два сильных мужчины, формально не представленные друг другу, остаются наедине. Он вдумчиво потягивал вино, а я сидел и не отрывал глаз от графина. Здоровый был такой графин и полный — под завязку.

Сначала хозяин не начинал разговора, а просто молчал и пил. Вид у него, как я уже сказал, был задумчивый. У меня создалось впечатление, что он размышляет над каким-то серьезным вопросом. Наконец он нарушил затяжное безмолвие.

— Послушайте, — обратился он ко мне как-то растерянно. — Вот вы рассказали анекдот.

— Да, и что?

— Про двоих в поезде.

— Верно,

— Я немного отвлекся во время вашего рассказа и, кажется, чего-то недопонял. Вроде бы двое мужчин едут в поезде, и поезд остановился на станции, так?

— Так.

— И один сказал: «Это Гатвик», а другой тип сказал: «Надо бы выпить». Правильно?

— Не совсем. Поезд остановился на станции Торнвик, а этот тип сказал, что, по его мнению, в тот день был понедельник.

— А на самом деле был не понедельник?

— Да нет же, дело в том, что они оба были глухие. Ну, и когда один сказал: «Это Гатвик», второй решил, что он говорит: «Вторник», — и ответил: «Я тоже». Вернее, нет, не так…

— Понимаю. Очень смешно, — сказал Эсмонд Хаддок. Он снова налил себе и, должно быть, при этом заметил мой страстный, жадный взор — наверно вот так голодный волк разглядывал бы встречного русского крестьянина. Эсмонд Хаддок вдруг встрепенулся, будто спохватился, что поступает не совсем по правилам.

— Послушайте, — произнес Эсмонд Хаддок, — а вам никак нельзя предложить стаканчик?

Я понял, что наша застольная беседа наконец-то приняла правильное направление.

— По правде сказать, — говорю, — я бы не отказался попробовать. Интересно все-таки, что это за штуковина. «Виски» называется? Или «кларет», или как его там еще?

— Портвейн. Вам наверно не понравится.

— Отчего же. Я думаю, может, и понравится.

И уже минуту спустя я мог положа руку на сердце объявить, что мне действительно понравилось. Это был отличный старый портвейн, ядреный и насыщенный, и вопреки голосу здравого рассудка, напоминавшему, что его следует пить маленькими глоточками, я разом опрокинул всю заздравную чашу.

— Уф-ф, хорош, — произнес я.

— Да, считается, что неплохая марка. Еще?

— Благодарю.

— Я тоже выпью еще стаканчик. Бывает пора, когда человеку необходимо подкрепиться, как я убедился на собственном опыте. «Для наших душ настали дни суровых испытаний».[64] «Для наших душ настали дни суровых испытаний» — фраза из памфлета «Американский кризис», принадлежащего перу известного публициста и политического деятеля Томаса Пейна (1737–1809). Знаете такое выражение?

— Нет, это что-то новенькое. Сами сочинили?

— Слышал где-то.

— Сказано в самую точку.

— По-моему тоже. Еще?

— Благодарю.

— И я к вам присоединюсь. Сказать вам одну вещь?

10. Заказ 2054 289

БРАЧНЫЙ СЕЗОН

— Валяйте.

Я дружественно подставил ухо. Три кубка славного напитка исполнили меня добрым расположением к хозяину дома. Не помню, чтобы я когда-нибудь раньше с первой встречи проникался к кому-нибудь такой симпатией. И поэтому, коль скоро ему пришла охота поделиться со мной своими заботами, — пожалуйста, я готов слушать, как хороший бармен давнего ценного клиента.

— Я потому упомянул «для наших душ дни суровых испытаний», что как раз с такими днями я сам сейчас столкнулся. Моя душа охвачена терзаниями, знаете ли. Еще портвейна?

— Благодарю. Оказывается, это хитрая штука, начнешь пить, и входишь во вкус. Так почему же твоя душа охвачена терзаниями, Эсмонд? Ты не возражаешь, чтобы я звал тебя Эсмондом?

— Мне самому так даже больше нравится. А я давай буду звать тебя Гасси.

Такое неожиданное предложение, естественно, поразило меня самым неприятным образом, так как на мой вкус из всех мыслимых имен хуже Гасси нет. Но я тут же спохватился и сообразил, что в роли, за которую я взялся, приходится испытывать, наряду с радостями, также и огорчения. Мы осушили стаканы, и Эсмонд Хаддок наполнил их снова. Королевское гостеприимство, я бы сказал.

— Эсмонд, — говорю, — я бы сказал, что ты по-королевски гостеприимный хозяин.

— Спасибо, Гасси, — отвечает он. — А ты по-королевски любезный гость. Но ты спрашиваешь, почему моя душа охвачена терзаниями? Я тебе отвечу, Гасси. Только сначала я должен сказать, что мне нравится твое лицо.

На это я заметил, что и мне его лицо тоже нравится.

— У тебя лицо честного человека, — продолжал он развивать свою мысль.

Я сказал, что у него тоже.

— Я с первого же взгляда понял, что такому лицу можно доверять. То есть, ты внушаешь мне доверие.

— Ну, ясно.

— А то бы, в противном случае, я бы тебе нипочем не доверился, если ты меня понимаешь. Дело в том, что сказанное мною тебе не должно пойти дальше, Гасси.

— Ни на полшага, Эсмонд.

— Так вот. Причина, по которой моя душа охвачена терзаниями, состоит в том, что я всеми фибрами моего существа люблю одну девушку, а она дала мне отставку. У любого душу охватят терзания, разве нет?

— Еще бы.

— Ее имя… Но, разумеется, называть имена я не буду.

— Конечно.

— Это не по-джентльменски.

— Ясное дело.

— Просто скажу, что ее зовут Кора Перебрайт, Кора Таратора, как называют ее близкие. Ты, естественно, с ней не знаком. Помню, когда я упомянул, что ты приедешь сюда, она сказала, ссылаясь на общих знакомых, что ты — первостатейный обормот и в сущности псих ненормальный, хотя сама она тебя никогда в глаза не видала. Ты, правда, можешь знать ее по фильмам. В кино она известна под именем Коры Старр. Видел ее?

Про собак:  Чем и как кормить алабая: рацион питания щенков и взрослых собак

— А как же:

— Ангел в образе человека, ты не находишь?

— Без сомнения.

— Вот и я так думаю, Гасси. Я влюбился в нее задолго до того, как мы познакомились. Я часто ходил на фильмы с ее участием. И когда старик Перебрайт, здешний священник, сказал как-то, что к нему приезжает племянница и будет вести его дом, и что она только-только из Голливуда, я спросил: «Вот как? Кто же это?» — а он ответил: «Кора Старр», — я едва на ногах устоял, Гасси, поверь.

— Верю, Эсмонд, конечно, верю. Продолжай же. Ты меня страшно заинтриговал.

— Вскоре она приехала. Старик Перебрайт нас познакомил. Взоры наши встретились.

— Ну, ясно.

— И не прошло двух дней, как мы переговорили и пришли к общему мнению, что мы — родные души.

— Но потом она дала тебе от ворот поворот?

— Да, потом она дала мне от ворот поворот. Но вот что я тебе скажу, Гасси. Хоть она и дала мне от ворот поворот, все равно она — путеводная звезда моей жизни. Мои тети… Еще портвейна?

— Благодарю.

— Мои тети, Гасси, постараются заморочить тебя баснями, что будто бы я люблю мою кузину Гертруду. Не верь ни единому слову. Вскоре после того как Таратора дала задний ход, я поехал в Бейсингсток и пошел там в кино, и в том фильме был один малый, его отвергла любимая девушка, а он, чтобы она подумала хорошенько и пересмотрела свое решение, начал увиваться за другой.

— Старался возбудить в ней ревность?

— Вот именно. По-моему, неглупая мысль.

— Очень даже неглупая.

— И я подумал, если я начну увиваться за Гертрудой, возможно, Таратора еще передумает. И стал увиваться.

— Понимаю. Рискованное, однако, дело, а?

— Рискованное?

— Что если ты перестараешься и окажешься чересчур обаятельным? Ведь ты разобьешь ей сердце.

— Кому? Тараторе?

— Да нет, своей кузине Гертруде.

— О, с ней все в порядке, она влюблена в Тараторина брата. Гертрудиному сердцу опасность не угрожает. Может, выпьем за успех моего предприятия, как ты считаешь, Гасси?

— Блестящая мысль, Эсмонд.

Я был, как вы легко поймете, страшно доволен. Грозная тень Эсмонда Хаддока больше не висела над жизнью Китекэта. Китекэту незачем беспокоиться из-за прогулок среди роз. Можно безо всяких опасений хоть на целый день выпустить Эсмонда Хаддока в розарий, где пребывает Гертруда Винкворт, и не опасаться никаких последствий.

Жалко было, конечно, что не знакомый по условиям игры с Тараторкой я не мог тут же на месте осчастливить Эсмонда Хаддока и вернуть в его жизнь померкший солнечный свет. Для этого мне достаточно было бы пересказать ему то, что я слышал от самой Тараторки, а именно, что она его по-прежнему любит. Пришлось ограничиться советом, чтобы он не терял надежды, а он сказал, что вовсе и не теряет, ни за какие графины.

— И я скажу тебе, Гасси, почему я не теряю надежду. Пару дней назад случилось одно многозначительное событие. Она обратилась ко мне с просьбой спеть песню на этом ее дурацком концерте, который она устраивает в деревне. Вообще-то, понятно, я такими делами не занимаюсь, но тут особые обстоятельства. Я ни разу в жизни не пел на деревенских концертах. А ты?

— Я — да. Много раз.

— Кошмарное, должно быть, испытание?

— Да нет, мне понравилось. Публике, может, и не очень сладко приходилось, но я получал удовольствие. Значит, ты волнуешься перед выступлением, Эсмонд?

— Честно сказать, Гасси, бывают минуты, когда от одной мысли об этом меня прошибает холодный пот. Но я напоминаю себе, что я — здешний молодой сквайр и пользуюсь любовью местных жителей, и поэтому все должно сойти благополучно.

— Правильный подход.

— Но тебе наверно интересно, почему ее просьбу, чтобы я выступил на этом ее концерте, будь он неладен, я назвал многозначительным событием? Сейчас объясню. Я вижу здесь недвусмысленное свидетельство того, что старая любовь не умерла. Нет, ведь правда, иначе с чего бы Таратора стала просить меня выступить?

Я, Гасси, возлагаю большие надежды на эту песню. Таратора — эмоциональное, отзывчивое существо, и когда она услышит, как оглушительно меня приветствует восхищенная публика, на нее это подействует. Она смягчится. Растает. Я даже не удивлюсь, если она прямо так и скажет: «О, Эсмонд!» — и бросится мне на шею. Конечно, при условии, что меня не освищут.

— Тебя не освищут.

— Ты так думаешь?

— Никогда в жизни. Пройдешь на ура.

— Как ты меня утешил, Гасси!

— Стараюсь, Эсмонд. А что ты будешь петь? «Свадебную песнь пахаря»?

— Нет. Мне специально сочинили песню, слова тети Шарлотты, музыка тети Мертл.

Я поморщился. Не понравилось мне это. За время нашего с тетей Шарлоттой знакомства я что-то не заметил в ней признаков божественного огня. Конечно, не хотелось выносить приговор, не послушав, но я готов был на любое пари, что произведение, вышедшее из-под ее пера, будет, безусловно, не ахти.

— Слушай, — вдруг говорит Эсмонд Хаддок, — давай сейчас пройдемся вместе по моей песне, а?

— С большим удовольствием.

— Только сначала еще по глотку?

— Да, сначала еще по глотку. Благодарю. Эсмонд Хаддок осушил стакан.

— Запев не будем трогать, там всякая чепуховина, солнышко искрится, и щебечут птицы, все в таком духе.

— Согласен.

— Главное в этой песне — припев. Поется так. Он набычился, как чучело лягушки, и заголосил:

— Алло, алло, алло! Я поднял руку.

— Минуточку. Что это должно означать? Телефонный разговор?

— Да нет же. Это охотничья песня.

— Ах, охотничья? Тогда понятно. А то я подумал, может, что-то наподобие шансонетки «Позвоню-ка я моей милашке». Все ясно.

Он начал сначала:

Я опять поднял руку.

— Это мне не нравится.

— Что именно?

— Да вот, «пам-пам» этот.

— Просто такой аккомпанемент.

— И еще мне не нравится «Гасси». Получается ритмический перекос.

— А я разве спел: «Гасси»?

— Да. Ты спел: «Поскачем на охоту мы, пам-пам, время подошло, Гасси».

— Оговорился.

— В тексте этого нет?

— В тексте конечно нет.

— Я бы посоветовал на концерте этого не вставлять.

— Не буду. Поем дальше?

— Давай.

— На чем я остановился?

— Лучше начни с начала.

— Правильно. Еще глоток портвейна?

— Разве только самую малость.

— Так. Начинаем опять с самого начала, опускаем запев про солнышко и птичек, и так далее, и вот: «Алло, алло, алло! В лесу уже светло. Поскачем на охоту мы, пампам, время подошло. Настал наш день, солнце и тень, алло, алло, алло!»

Кажется, мои дурные предчувствия насчет Шарлотты оправдывались. Это никуда не годилось. Будь ты хоть тысячу раз молодой сквайр, но кто вздумает выступить на деревенском концерте с такой ахинеей, тот неизбежно будет освистан.

— Все не так, — сказал я.

— Все не так?

— Ну подумай сам. Ты поешь: «Поскачем на охоту мы», — публика воодушевляется и готова слушать, что дальше, а ты опять за свое «алло, алло, алло». Возникнет чувство разочарования.

— Ты так считаешь, Гасси?

— Я в этом убежден, Эсмонд.

— Тогда что же ты посоветуешь? Я немного поразмыслил.

— Попробуй, например, так: «Алло, алло, алло! Уже совсем светло. Настигнем лису в полях и в лесу. Подтягивай крепче седло. Изведем всю породу звериному роду назло, назло, назло!»

— Вот это здорово!

— Сильнее впечатляет, а?

— Гораздо сильнее.

— А как у тебя там дальше?

Он опять набычился, как надутая лягушка.

Я прикинул на глазок.

— Первые две строки приемлемы. «Стога — рога». Вполне сносно. Молодчина Шарлотта! Не подкачала. Но дальше не годится.

— Тебе не понравилось?

— Слабовато. Совсем никуда. Не знаю, кто у вас в «Кингс-Девериле» толпится на стоячих местах позади скамеек, но если такие же небритые бандиты, как те, каких приходилось наблюдать в зрительных залах мне, то ты просто спровоцируешь их на грубые выкрики и лошадиное фырканье. Нет, надо придумать что-нибудь получше. Постой-ка. Пора — ура — дыра… — Я снова потянулся за графином. — Придумал!

Пора, пора, пора, Выезжаем с утра. Пускай порвем мы брюки — Трепещите, зверюки! Ура, ура, ура!

Я более или менее рассчитывал сразить его наповал, и, как рассчитывал, так оно и вышло. На миг он от восторга лишился дара речи, а потом сказал, что это сразу подымает всю вещь на недосягаемую высоту и он просто не знает, как меня благодарить.

— Потрясающе!

— Я надеялся, что тебе понравится.

— Как это тебе удается сочинять такое?

— Да так как-то, знаешь ли, само в голову приходит.

— Может быть, теперь пройдемся по всей авторизованной версии, а, старина?

— Да, никогда не откладывай на завтра, дружище. Интересно, что, оглядываясь назад, всегда можешь точно указать момент, когда, в попойке ли, или в каком-нибудь другом начинании, перешел некую грань. Взять, например, этот наш вечер совместного пения. Чтобы придать исполнению живинку, я взгромоздился на стул и стал размахивать графином на манер дирижерской палочки.

А если вы вздумаете возразить мне, что в данном случае никакого наблюдателя не было, я спокойно отвечу, что вы неправы. Мы уже прошли «пускай порвем мы брюки» и приближались к вдохновенному финалу, когда за спиной у нас раздался голос.

Он произнес:

— Ну, знаете ли!

Это можно, конечно, сказать по-разному. Но в данном случае оратор, вернее, ораторша — а это была леди Дафна Винкворт — произнесла вышеприведенную фразу в стиле брезгливой вавилонской царицы, которая забрела к мужу в пиршественную залу, как раз когда вавилонская оргия начала набирать обороты.

— Ну, знаете ли! — промолвила почтенная дама.

Мне бы после Тараторкиных рассказов о теткопочитании Эсмонда Хаддока следовало быть готовым ко всему, но надо признаться, его обращение с вошедшей меня покоробило. Он повел себя, как низкий раб и трусливый червь. Вероятно, взяв пример с меня, он тоже успел залезть на возвышение, правда, не на стул, а на стол, и размахивал бананом, который сейчас заменял ему охотничий хлыст, но, заметив леди Дафну, скатился на пол, как мешок с углем, и вид у него стал такой виноватый, заискивающий, что противно было смотреть.

— Ничего, ничего, тетя Дафна! Все в порядке.

— В порядке?!

— Просто мы репетировали. Концертный номер. Ведь концерт уже совсем скоро, нельзя терять ни минуты.

— Ах вот как. Ну что ж. Мы ждем тебя в гостиной.

— Хорошо, тетя Дафна.

— Гертруда надеется, что ты сыграешь с нею в трик-трак.

— Конечно, тетя Дафна.

— Если, разумеется, ты способен сейчас играть.

— Как же, как же, тетя Дафна.

И он, понурив голову, поплелся вслед за нею вон из столовой. Я хотел было пойти следом, но старая гусыня властным жестом преградила мне дорогу. Сходство ее с Уоллесом Бири заметно усилилось, и я подумал, что жизнь несчастных девчонок, которым выпала доля обучаться под присмотром беспощадной Винкворт, подобна полуторамесячному сроку на острове Солнечного Дьявола.

Раньше я считал, что в школьном мире ближе всего к покойному капитану Блаю с брига «Баунти»[65] Капитан Блай с брига «Баунти» — жестокий деспот, один из персонажей книги Дж.

— Огастус, это вы привезли огромного лохматого пса? — задала она мне вопрос.

Вам станет ясно, как подействовали на меня головокружительные события в «Деверил-Холле», когда я скажу, что в первую минуту я совершенно не понял, о чем идет речь.

— Пса?

— Силверсмит говорит, что он ваш.

— Ах, ну да, — спохватился я, когда память возвратилась на свое седалище. — Конечно, конечно. Разумеется. Вы имеете в виду Сэма Голдуина. Но только он не мой. Его владелица — Таратора.

— Кто-о?

— Таратора Перебрайт. Она попросила меня взять его на пару дней.

При упоминании Тараторкиного имени, как и раньше за обедом, у леди Дафны занялось дыхание и громко лязгнули зубы. Было очевидно, что Тараторка не пользовалась в «Деверил-Холле» любовью широких масс.

— Вы с мисс Перебрайт близко знакомы?

— О да, вполне, — ответил я и только тут сообразил, как это плохо согласуется с тем, что Тараторка сказала Эсмонду Хаддоку. Но его, к счастью, уже среди нас не было. — Она немного опасалась свалить животное на голову своему дяде без предварительного вспахивания, как говорится, поскольку нельзя сказать, что он уж такой собаколюб. Вот она, пока то да се, и спихнула его мне. Сэм в конюшне.

— Нет, он не в конюшне.

— Значит, Силверсмит ввел меня в заблуждение. Он сказал, что распорядится поместить животное в конюшню.

— Он и распорядился поместить его в конюшню. Но оно убежало и только что, как полоумное, ворвалось в гостиную.

Я почувствовал, что здесь требуется утешительное слово.

— Сэм Голдуин вовсе не полоумный, — заверил я леди Дафну. — Он не относится к числу наших светлых умов, но совершенно нормален. А в гостиную ворвался потому, что рассчитывал застать там меня. Он воспылал ко мне бурной страстью и считает зря потраченной каждую минуту, проведенную вдали от меня.

Но леди Дафна всем своим видом показала, что отнюдь не разделяет моего умиления. В ее взоре блистал огонь анти-Сэмизма.

— Во всяком случае, это было крайне неприятно. Ввиду того что вечер такой теплый, двери в сад оставили открытыми, и вдруг вбегает этот отвратительный зверь. Моя сестра Шарлотта испытала нервный шок, от которого теперь не скоро оправится. Животное налетело на нее сзади и гонялось за ней по всей комнате.

Я, конечно, промолчал — уж чего-чего, а тактичности нам, Вустерам, не занимать, — но про себя подумал, что это Шарлотте кара за сочинение куплетов «Алло, алло, алло, уже совсем светло», в другой раз пусть хорошенько подумает, прежде чем браться за перо. Теперь она получила возможность оценить ситуацию с точки зрения лисицы.

— А когда позвали Силверсмита, эта тварь его укусила. Признаюсь, от такого известия я ощутил трепет восторга. «Ты лучше меня, Ганга Дин»,[66]«Ты лучше меня, Ганга Дин» — рефрен одного из стихотворений Р Киплинга, входящих в сборник «Солдатские баллады» (1892). — чуть было не процитировал я. Мне бы лично слабо было укусить Силверсмита, даже чтобы исполнить последнюю волю умирающей бабушки.

— От души сожалею, — сказал я вслух. — Не могу ли я тут что-нибудь сделать?

— Нет, спасибо.

— Я пользуюсь на Сэма большим влиянием. Быть может, мне удастся убедить его, чтобы он на этом поставил точку, возвратился в конюшню и завалился спать.

— Этого не потребуется. Силверсмит справился с ним и запер его в стенной шкаф. Ну, а поскольку, как вы сказали, он живет, вообще говоря, в доме священника, я незамедлительно отошлю его туда.

— Давайте я сам его отведу.

— Пожалуйста, не утруждайте себя. Я полагаю, что лучше всего вам немедленно отправиться в постель.

Предложение пришлось мне вполне по душе. С той самой минуты, как дамский пол отчалил из столовой, у меня слегка сжималось сердце в предвкушении тихого, уютного вечера в семейном кругу, который ожидал меня под здешними сводами после того, как стараниями Эсмонда и моими будет покончено с портвейном.

Сами знаете, что такое эти тихие уютные вечера в старинном загородном доме, при том что состав участников преимущественно женский. Вас загоняют в угол и предъявляют семейные фотоальбомы. Поют вам народные баллады. Голова у вас начинает клониться подобно лилии на стебле, приходится то и дело рывком возвращать ее на исходную позицию, и так — до полного и окончательного изнеможения.

Не скажу, чтобы слова этой женщины, содержавшие намек на то, что я упился по уши, меня совсем уж нисколько не задели. У нее явно сложилось обо мне превратное мнение, будто бы меня нельзя допускать в гостиные, так как я немедленно превращаю их в подобие портового кабака после прибытия флота в родную гавань.

Но справедливость — неотъемлемая черта Вустеров, и я не виню эту добросовестно заблуждавшуюся леди. Я готов признать, что когда входишь в столовую и застаешь там человека с графином в руке, который горланит песни, стоя на стуле, это действительно наводит на кое-какие предположения.

— Я и вправду немного устал с дороги, — ответил я ей.

— Силверсмит покажет вам, где ваша комната, — произнесла она, и тут я углядел, что дядя Чарли находится среди нас. А я и не заметил, как он возник. Он, подобно Дживсу, материализовался из пустоты. Очевидно, это у них семейное.

— Силверсмит.

— Да, мадам?

— Проводите мистера Финк-Ноттла в его комнату, — распорядилась леди Дафна, но чувствовалось, что ее подмывало сказать не «проводите», а «препроводите».

— Очень хорошо, мадам.

Я заметил, что он слегка прихрамывает, из чего можно было понять, что Сэм Голдуин достал в броске его икру, но спрашивать и уточнять я не стал, так как опасался, вдобавок к икроножной мышце, причинить еще боль его самоуважению. Я поднялся вслед за ним по лестнице и очутился в удобной, хорошо обставленной спальне, после чего с веселой душой пожелал ему спокойной ночи.

— Да, Силверсмит, — сказал я.

— Сэр?

— Мой человек приехал?

— Да, сэр.

— Пришлите-ка его ко мне.

— Очень хорошо, сэр.

Он удалился, и через несколько минут я увидел перед собой так хорошо мне знакомые черты.

Но это не были черты Дживса. Это были так хорошо мне знакомые черты Клода Кэттермола Перебрайта.

Оцените статью
Собака и Я
Добавить комментарий